Бурнасой Часть 2

Сёстры, Алевтина и Варвара оказались близнецами, уселись за стол. 

Все налили в огромные, граммов по сто пятьдесят стопки самогон со слезой и над столом зазвенело. — Ух-х! Крепка, зараза.

Я отхлебнул слегка и украдкой поставил остальное на стол, не решаясь начать закусывать раньше других. 

Очень уж всё в этом доме было необычное, да и обидеться могут.

— Уважаю, поддерживаю, — сказал хозяин, глядя на меня,  — это развлечение не для всех. Потому и выпили первую без тоста, чтобы никого не сильничать. 

Обычно в наших краях сначала пьют за хозяев, тогда всем приходится опрокидывать стопки до дна, чтобы выразить уважение. Теперь вижу, что к чему. 

Дальнейшие тосты  только желающим. Полагаю теперь все поняли, что к чему. Это моя дражайшая супруга Алевтина, а это любимейшая жена Варвара. Ну а дети, все, как один, мои. Только сейчас мы выпьем не за них и не за нас, а за дорогих гостей. 

И закусывайте, закусывайте. Девки, давайте музыку. Веселитесь, гости, мы вам рады. У нас сегодня замечательный праздник. Брат Колька приехал, — на этом месте Егор прослезился, выпил залпом и отвернулся смахнуть слезу.

— Не обращайте внимание. Впечатлительный я очень. Говорят, мужикам слёзы не к лицу. У нас всё наоборот. Жёны мои любимые и единственные никогда не плачут, чаще бранятся,  меня делят. Только живого разделить на кучки не получится. 

Терпите уже, мои дорогие. Бог свидетель, не я тому виной: обознался. Только ничуть о том не жалею, да и выделить ни одну не могу. Простите уж вы меня, милые мои страдалицы. Всё для вас сделаю. День и ночь работать буду. Никогда нужды знать не будете…

— Довольно уже, без того всех разжалобил, отец. Детишки вон и не танцуют. Того и гляди хором рыдать начнут. Давай, лучше споём. Нашу, любимую, — сказала Алевтина, сегодня считая себя главной и ответственной, поскольку гуляли в её хате.

Молча наворачиваю всё, что попадается в ложку, отмечаю отменное качество еды.

Хозяйки с Егором запели . 

Ребята мои постепенно хмелеют, что настораживает: дело-то ещё не сделано, это всего лишь вынужденная остановка. Хозяин тоже не пропускает ни одного тоста. Видно очень крепок на голову.

Николай, наверно чрезмерно расчувствовавшись, может, устал от блужданий по заснеженным просёлочным дорогам, сошёл с дистанции первый, уснув прямо за столом. Следом за ним начали клевать носом остальные.

Женщины собрали со стола, оставив закуску и выпивку только мне и Егору, который был свеж, словно и не пил вовсе. 

Алевтина уложила спать Колю, постелив мне в одной с ним комнате. Варвара увела к себе остальных. Детишки разошлись по своим комнатам. Только мы с Егором никак не можем наговориться. 

Для меня он видится загадкой, которую хочется понять. К тому же любопытство. О таких семьях в наших краях  я никогда не слышал. 

Егор рад поговорить по душам. Видно свербит внутри, хочется поделиться своим наболевшим кому-то чужому, незнакомому, кто не станет срамить или попрекать. 

Хозяин налил ещё, вопросительно посмотрел на меня. Я поддержал. 

Выпили, хрустнули квашеной капустой, отправили в рот по ложке морошки. Егор прокашлялся, словно предстоит сказать или сделать нечто особенно важное, на что нелегко решиться и начал рассказывать. 

Передать сказанное слово в слово у меня всё одно не получится, поэтому пересказываю, что сумел запомнить, тем более он перескакивал с одного на другое, торопился высказаться или волновался слишком. 

А было так…

Лет около тридцати тому назад, году этак в сорок седьмом или восьмом, понятно, что тысяча девятьсот, в этой самой деревне, насчитывающей тогда дворов восемь, не более, жила Верочка Селивёрстова, дочка небогатого в прошлом крестьянина, а тогда инвалида, вернувшегося с войны искалеченным, хотя и способным ещё трудиться. 

Мать её умерла к тому времени от туберкулёза, осложненного продолжительным голодом. Вышло так, что на войне был отец, а мамка, оставаясь в тылу, сгинула преждевременно. 

Дом их стоял на самой окраине. Был низок и чёрен. 

Однажды, в студёном и снежном январе, тогда снег не падал, а сыпался, как нынче, в деревню подкатил на дрожках всадник. Никто не знает, отчего ему вздумалось остановиться у первого же встретившегося ему дома, наверно самого бедного и маленького в этом поселении.

Видимо слишком сильно устал или не хотел, чтобы видели.

Может, усмотрев дымок из печной трубы, проезжий представил себе тёплый уютный кров и отдых с нелёгкой дороги. 

О том неизвестно. Да и не важно. 

Верочке в ту пору было девятнадцать лет: девица спелая, гладкая, ухоженная. Хоть сегодня на выданье: прямой стан, лебяжья походка, белая кожа. Волосы тоже почти белые, лишь слегка с желтизной. 

Толстая коса опускалась до пояса, пухлые рубиновые губки, румянец во все щёки, неотразимая улыбка невинной молодости. Ко всему ещё мастерица. Мать успела выучить её кроить, шить, вышивать, да хозяйство обиходить. 

Мамка умела всё или почти всё. Что могла сама, то и дочурка освоила. Местами куда лучше управлялась. Особенно удавались ей пироги да сдоба. Это у них в доме никогда не переводилось. 

Денег в семье не густо, зато с продовольствием, не смотря на послевоенные трудности, всё в порядке было. Отец на стройке подрабатывал, всё больше за продукты и мануфактуру. Дочка обшивала всю деревню, хозяйство содержала. 

Не велико богатство, однако была корова, куры и гуси. За домом поле картофельное. В палисаднике огород. Два покоса в пойме реки. Если внимательно приглядеться — всего в достатке. 

Не хватало только любви. Природу не обманешь. Она близости требует и эмоций, особенно у молоденьких девушек, подсознательно чувствующих потребность в материнстве. 

Только через любовь и невероятную чувственность проложена дорожка к желанному счастью, которое даже у маленьких девочек неосознанно выражается в любви к куклам.

Верочка, как и все в её возрасте, тоже мечтала о любви. В редкие вечера, когда случались девичники, подружки делились мечтами о свадьбе, и от удовольствия глаза закатывали. 

Знала Вера только одно, что скрывается та любовь где-то внутри. Как подумает о ней, так хорошо и сладостно становится, а внизу живота наступает приятная горячая тяжесть и томление.  

Стесняется она сверх меры своих желаний, считала, что тело, притягивающее магнитом внимание и рождающее потребность в ласке, большой грех.

 А что на свете не грех? О чём бы хорошем не подумал — всё грех. Например, мальчишки. 

Ещё недавно смотрела на них, хулиганов, с брезгливостью. У одного козявка в носу, у другого сопли по колено. Голенастые, нескладные. Самое ужасное — глупые. 

Вечно норовят за косу дёрнуть, поставить подножку или ударить. У Веры не забалуешь: научилась отпор давать. Защитить себя умеет.

Так вот заехал, значит, этот человек на конной повозке и прямиком к Селивёрстовым. Стучит нетерпеливо. Сам в белобрысых усах, овчинном армейском тулупе и высокой лисьей шапке. 

Нагайкой по овчине постукивает, усами вертит. Матвей открыл.

— Чем услужить можем?

— На постой прими. Устал. Да и коню отдохнуть пора.

— Коли с добром, проходи. Миску каши да постель завсегда гостю найду.

Постоялец зашёл, скинул тулуп в прихожей прямо на пол. Туда же швырнул шапку. Под овчиной оказались кожаная чёрная тужурка с портупеей, армейские широченные галифе с кожаными вставками, хромовые сапоги в обтяжку и огромный револьвер в кобуре. 

Всадник прошёл в горницу. Не снимая сапог, всё ещё хлопая по ноге нагайкой, огладил усы, с неодобрением, слишком быстро посмотрел на образа в красном углу с зажжённой лампадкой, не спрашивая разрешения, уселся за стол, вопросительно поглядывая на хозяина. 

Матвей засуетился, достал из печи чугун с недоеденной кашей, пироги и домашнего хлеба. Осмотрел стол, присовокупил крынку простокваши и встал поодаль, приглядываясь к позднему гостю.

Тот отодвинул ложку, достал из-за голенища свою, рядом положил кинжал и подтянул к себе горшок с кашей. Наклонился, обнюхал, пошевелив усами и носом, зачерпнул полную ложку. Прожевав, одобрительно крякнул, отрезал на весу, по-крестьянски, от себя, ломоть хлеба, опробовав тот на запах и принялся наворачивать одно и другое, запивая простоквашей. 

Съел немного. Отодвинув угощение, достал кисет, набил самокрутку из клочка газеты, закурил, пустил в потолок облако едкого дыма.

— Иван меня звать. Где моё место?

— У печи, на широкой лавке. 

— Хорошо. Ступай, не мешай отдыхать.

Утром Иван, так звали гостя, начал собираться, когда из своей горницы вышла Вера. Он засуетился, посерел лицом, немного погодя сказался больным. 

Матвей к тому времени собрался на заработок. Ещё загодя сговорился с соседями заготовить лес на дрова. На его лице проявилось удивление и недоверие, но он хозяин своему слову, нарушить его не в праве. Нужно идти. 

Наказал Вере напоить гостя горячим чаем со смородиновым листом и сухой малиной, да дать подышать над сваренной в мундире картошкой. Попрощался с гостем и ушёл.

Иван улёгся под одеяло, натянул его чуть не на голову. 

Вера суетится по хозяйству. Когда принесла ему смородиновый чай в алюминиевой кружке, тот схватил её за руки и резко дёрнул на себя. 

Девушка повалилась на скамью. Иван подмял её, ухватив, словно клещами, сильными ручищами с натянутыми, как канаты, напряжёнными жилами. Силушки у него вдосталь было. Побороть молодицу — развлечение. 

Вера вскрикнула, выдергивая руки и отбиваясь ногами. Куда там… 

Справился враз, только дышит прерывисто и тяжело. Глаза налились кровью, лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Иван прижал руки девушки, навалившись на неё всем телом, рукой начал шарить под юбками, пока не нащупал влажную горячую мякоть. 

Вера всё ещё билась в немой истерике, пытаясь сбросить с себя охальника. Не судьба. Рывком постоялец задрал подол, сильными коленями раздвинул оголённые бёдра и отыскав то, что нужно, рывком вошёл, понимая, что насилует девственницу, но не обратил на это ни малейшего внимания. 

Вера вскрикнула от резкой горящей боли и завыла. Ей казалось, что внутри что-то раскалённое увеличивается до невероятных размеров, пытаясь разорвать пространство внизу живота. Вера тут же лишилась сознания, почти перестав дышать…

Иван привстал, оглядел происшедшее, вытерся хладнокровно о задранный подол, ещё раз вытер руки, брезгливо посмотрел на дело рук своих и ухмыльнулся, по привычке огладив усы.

 Чем не гусар. Победитель. 

Мужчина засуетился, судорожно собрал нехитрые пожитки, достал наган и пошёл к постели, где только что осрамил молодицу. 

Вера очнулась, смотрела на него мутными от слёз глазами, видела только размытый неясный силуэт обидчика. Иван потряс наганом, потом махнул рукой.

— Э-э-э… Убью, если что… Тьфу. — Брезгливо сплюнул в сторону Веры и выбежал. 

Через несколько минут захрустели на снегу копыта и послышался скрип уносящейся прочь дрожки

Вера поднялась, не глядя на окровавленную постель, шатаясь, пошла к себе в комнату.

— Всё. Теперь всё… Что я тятьке скажу? Почему? Почему я? А люди? Как теперь на люди показаться? Жить не хочу. Теперь я грязная, гулящая. Пропащая теперь. Теперь никто замуж не возьмёт….

Вера зарыдала без слёз, сотрясаясь до икоты каждой клеточкой опороченного, обесчещенного молодого тела. Сил хватило только на то, чтобы забиться в дальний угол. 

Глаза опухли от слёз, горло сдавил спазм от рыданий. Она сидела, опустив руки, и качалась, словно убаюкивала своё ушедшее разом девичество. 

Такой и застал её отец. Только сперва его встретили тишина и пустота тёмного дома. Дочка не встретила, чего никогда прежде не бывало. 

Предчувствия не обманули. Чуяло его отцовское сердце неладное, только посчитал — блажь. 

Внутри что-то оборвалось, в сердце вогнали стальной огненный шип. 

Матвей зажёг керосиновую лампу, осмотрелся, увидел смятую окровавленную постель. Знал! Чувствовал! Дочка! Посмотрел с укоризной и ненавистью на образа. Плюнул в их сторону и повернул иконы лицом к стене.

— Нет от вас никакой заступы. Сперва жена, затем я, теперь дочка… Если и есть ты, Господь, то совсем не добрый…

Он прошёл в комнату Веры. Увидев её страдания, снял шапку и упал на колени.

— Прости! Прости, родная! Это я во всем виноват! Я. 

Вера его не слышала, у неё в ушах шум стоял, в голове пелена. Она и сама не знала, кто теперь и жива ли. 

Матвей дотронулся до ее лица, огладил ласково, прижал к себе.

— Ничего, дочь! Ничего. Меня тоже никто не спросил, когда на войну помирать отправляли. И мать твоя не по своей воле голодная работала задарма круглые сутки, через чего и преставилась. 

Видно такова наша мужицкая доля. Ничего не поделаешь. Судьба. Зато у меня есть ты, а у тебя я. Разве это мало? Проживём. Ещё и счастье увидим. Я тебе обещаю…

Осенью, в самый грибной сезон, Вера родила двух замечательных девочек. 

Старшую, она появилась на час раньше, назвали Алевтина, младшую Варварой. 

К тому сроку как родить, имена уже были заготовлены. Макар не посмотрел, что назвали не по святцам. Очень уж обижен он на того Бога, что посылает людям одни несчастья, причём совсем незаслуженные.

За повитуху был отец. Он очень удивился числу и размеру малышек. Такого чуда как рождение близнецов, в их местности прежде не бывало. Они так и скрывали от общества беременность Веры, боясь порицания и презрения односельчан. 

Однако соседи, узнав про прибавление, заходили к ним с подарками и поздравлениями.

Матвей не успевал наливать стаканчики “за здравие”. Вера враз просветлела лицом и сердцем, с упоением принялась за материнские заботы. 

Особенно по вкусу пришлось ей кормление дочек. Хоть порой это было и больно, но к ней опять вернулось томление, как в девичестве. Иногда внизу живота что-то начинало судорожно сокращаться, даря небывалые прежде ощущения.

Девочки подрастали быстро. Были они похожи как две капли воды. Дед и мать зачастую не могли отличить одну от другой. Пришлось пришивать на платьица тесьму разного цвета, что вызывало бурю негодования обеих, желающих всё такое же, как у сестры. 

Лицом и сноровкой девочки совсем одинаковы, а характером разные. Старшая, Алевтина, добрая и нежная. Прижималась, ластилась, ходила за мамкой хвостиком, училась у неё всему, стараясь упредить желания. 

Варвара хитроумная и изворотливая была. Любила подшутить, обмануть. Совсем немного.

Вдвоём им хорошо и весело жилось. Вместе они занятные, никого не тревожили. 

Изредка ссорились, когда занятий не хватало на двоих. Тогда, бывало, подерутся. Потом снова обнимаются, ластятся. 

Так и выросли. Никто оглянуться не успел, как созрели ягодки разом. 

Мамка им нашептала кое-чего, научила, как с новой девичьей оказией справляться. Ещё рассказала, от чего детишки родятся. 

Этим откровением только разогрела их любопытство. 

Пришла пора на мальчиков посмотреть внимательно, изучая. 

Оказалось, кроме соплей у них есть красивые сильные мышцы, изумительные глаза и губы… И отчего так волнуется сердце, когда соседский Егор нечаянно заденет, даже не рукой, а всего-то рукавом своей рубахи? 

Алевтина первая отметила, что мальчишка стал статным красавцем. Только рыжий совсем. 

Их семья на всю округу такая единственная. Волосы медные, словно выкрашенные луковой шелухой, какой яйца на Пасху расцвечивают. 

Глаза у него карие, глубокие-глубокие, как озёра перед наступлением сумерек. Ещё он замечательно морщит нос. Тогда на нём появляются поразительный, загадочный рисунок, до которого хочется дотронуться губами. 

Про губы и говорить нечего, настолько они притягивали взор. А как ловко закидывает он на скирду полный навильник сена, словно оно ничего не весит. Хочется, чтобы вместо сена он поднимал ее… и прижимал. 

Тогда она сможет положить свою голову на его плечо и узнает, чем мальчишка пахнет. Запах дедушки Алевтина знает с детства: терпкий и очень родной, как в старом доме. У мальчиков наверняка иначе. 

Думает, если вдохнуть запах Егорки, у нее наверняка закружится голова. Конечно и без того внутри все вертится, как юла. Особенно мысли. Где они все были раньше? 

Интересно, что он думает о ней? Наверно совсем ничего. Она ведь простая девчонка. У неё даже грудь как следует, не подросла. 

— Всё равно я красивая, — думала девочка, — лучше, чем Варька. Она задавака и слишком хитрая. Я не такая. Егорка тоже не такой. А какой он? Он хороший. Как хочется дотронуться до его лиц.

 Аля ни о чём и не о ком, кроме него, не могла думать. 

— Неужели он этого не видит?

Видит, милая девочка, ещё как видит. И думает почти как ты. Только боится гораздо сильнее, чем ты его. 

Оглянись и увидишь, как следует за тобой тенью и ждёт, когда настанет миг, когда  сможет обратиться к тебе или помочь чем-то. Например, поднести вёдра от ручья.

Такая минута приближалась, пока не повстречались они лицом к лицу со своими желаниями, справиться с которыми уже стало невозможно. 

Обнимались тайком под высоким берегом говорливой реки, понимали при этом друг дружку без слов. Захлебывались от набегающих волн сильных эмоций, растворяясь в неведомом, страстно желая познать друг о друге больше. 

С каждым днём было всё сложнее найти время для тайных встреч: Варвару начали беспокоить постоянные исчезновения сестры, она стала следить за сестрой. 

Самое обидное, что тайну, связанную с тайным исчезновением сестры, Алевтина раскрыла в тот необыкновенный момент, когда близость вплотную подошла к кульминации. Она выследила сестру с Егоркой на сеновале. 

В ту минуту свершалось таинство первого проникновения, миг небывалой близости до степени смешения, слияние мужчины и женщины в единое целое.

Сначала Варя ужаснулась происходящему, прикусила в ужасе ладонь. Потом смотрела, чувствуя небывалое возбуждение и рождение страстного желания… повторить, самой прочувствовать эти ощущения до последней капельки. 

— Ну почему всё самое лучшее в этой жизни достается Альке? Разве я хуже? 

В голове Вари моментально созрел план. довольно коварный, если не сказать больше:  ужасный, безжалостный вариант хитроумной подмены. Ведь они похожи, как капли воды. Варвара это Аля, а Алевтина — та же Варя, когда другие о том не догадываются. 

Значит надо досмотреть спектакль до конца, выведать, когда следующая встреча и тогда…

Варвара закрыла в общей с сестрой комнате ставни на засовы снаружи, подпёрла тяжелым комодом дверь, оделась в Алькино  платье и довольная отправилась на сеновал. 

Правда перед этим ревела всю ночь, завидуя сестриной удаче. Додумалась до того, что убежит с Егоркой далеко-далеко, где их никто не отыщет. 

Только мамку жалко. И деда. 

Впрочем, Алевтина тоже хорошая. Как она без нее жить будет? Но любовь важнее. 

Они с Егором нарожают детишек целую пропасть и будут жить долго и счастливо, пока не умрут в один день. 

— Нет, лучше, если я буду женой Егорки, а Алька нашей лучшей подружкой. Сестра будет детей воспитывать, хозяйство обихаживать, а мы оба её любить и дарить кучу подарков.

Задуманное  удалось как нельзя лучше. Когда Егор залез на сеновал, Варвара его ожидала. Тот начал городить всякий любовный бред. Варя молчала, чтобы нечаянно не выдать себя голосом или ещё чем, хотя была уверена, что всё пройдёт гладко. 

Егорка увлеченно целовал, а девочка даже не догадывалась, что нужно делать. Мальчишка справился без неё.

Варя с восторгом познавала науку любви в ускоренном варианте, без предисловий. Сразу практика, без возможности и права допустить ошибку. 

Она так старалась, что не заметила, когда прозвучал финальный звонок и милый начал её раздевать. Этого ужасно хотелось, но было жутко страшно. 

— А ну как не получится. Если Егорка прознает, тогда беда.

 Тот целовал и ласкал. Слишком долго как ей показалось. Варя готова была умолять закончить, наконец, сладкую пытку. 

Егора уже было не остановить. 

Он уверенно приближался к желанной развязке. 

Варя съёжилась и превратилась в камень. Что же дальше? 

А дальше он ласково раздвинул ее ноги. 

Пришлось с достоинством вытерпеть до самого конца: ведь Алька смогла.

Дальнейшие события показались волшебным сном: она парила над собой, плавала в невыразимом блаженстве, отдаваясь Егорке, позволяла делать что угодно, лишь бы подольше. 

Варя не испытывала чувства стыда и угрызений совести. Ей было слишком хорошо.

Как же она счастлива. 

Но как поступить дальше? Она ведь воспользовалась сходством, украла у сестрёнки любовь… значит, стала воровкой. Сможет ли теперь в этом признаться? 

Как вести себя? Неужели правда придётся бежать от родных и близких людей? 

Ощущение блаженство стало бороться с чувством горечи и утраты. Неужели она настоящая преступница и нет ей в этой жизни прощения? 

Только не это… О таком она и помыслить до случившегося не могла.

Домой Варя вернулась под утро, почти перед самыми петухами, успев испытать боль и наслаждение многократно и с трудом расставшись с любимым. 

Вот только с чьим любимым? 

Теперь она уже не была так уверенна в этом, понимала, что придётся открыться и выяснять отношения… с родной и единственной сестрой. 

Это становилось мучительным. Однако жалеть о случившемся Варвара не собиралась: должен быть выход, наверняка есть. А если есть, то она обязательно его найдет.

К Алевтине Варя пришла с готовым планом, считая его приемлемым и необходимым. Точнее единственным. 

Отодвинув комод, она осторожно, на цыпочках, вошла в комнату… Аля плакала. 

Девушка приосанилась и пошла к сестре, как ни в чём не бывало. Та смотрела на неё опухшими глазами. Она ещё не знала, но догадывалась, точнее, чувствовала интуитивно, что-то произошло, страшное и неправильное. 

От сознания того, что это с ней сотворила любимая родная сестра, её двойник, хотелось утопиться. 

Алька резко соскочила с кровати, вцепилась в волосы сестры и начала ожесточённо хлестать сестру по щекам. 

Варька сопротивлялась, но молча и не в полную силу — чувствовала за собой вину. 

Отсутствие отпора довольно быстро остудило Алю. Вслед за яростью и злобой пришло безразличное отчаяние. Варвара притянула сестру за голову, погладила и спокойным тоном начала говорить.

— Прости. Ну, прости меня. Ведь мы сёстры. Неужели не сможем договориться, решить по-доброму?

— О чём? О чём я должна с тобой договариваться? Ты воровка, развратница.

— Да, я такая, позавидовала. И что дальше?  У нас же всегда всё было общее. Тебе полегчало от того, что всё это высказала? Нет. Что случилось, то случилось. Нужно искать выход, договариваться. Нам с тобой это нужно. Иначе плохо будет всем: тебе, мне, Егорке. Можно поступить иначе…

— Как? Ты подлая, развратная, безжалостная… Ты предательница. Я тебя убью… или себя. Какая разница. Одна из нас лишняя. Знать бы, кто?

— А если скажу, что лишних нет. Мы все друг другу нужны. Все…

— Зачем ты мне, если так со мной поступаешь? Не знаю. Наверно я отсюда уеду. Навсегда.

— Для чего? Можно никуда никому не уезжать и жить счастливо…

— Как? Ты бредишь, милая, родная моя сестрёнка. Правда, теперь не настолько родная, как прежде. Не настолько…

— Есть выход, когда всем будет хорошо. Слушать будешь?

— Что мне остается в этой жизни… только слушать.

— Тогда развешивай уши и думай…

Варя не успела договорить, когда послышался скрип половиц за дверью. 

Мамка. 

Сёстры условились договорить позже, когда она уйдёт на работу. 

К тому времени страсти немного улеглись. Девчонки принялись за уборку. Любовь любовью, а домашние обязанности никто не отменял. 

За столом обе сидели с кислыми физиономиями. Отговорились недомоганием, головной болью и вообще… 

— Хорошие девчата растут, — подумала мама. — Вот кому-то счастье в жёны достанется. 

С этими мыслями мамка собралась и ушла на ферму, а заговорщицы продолжили прерванный разговор.

— Вот я и говорю — договариваться нужно. Есть только один выход: любить его вместе. А он пусть нас обеих любит. Тогда всем будет хорошо.

— Это как? Ты любишься, а я над вами свечку держу, а потом наоборот?

— И совсем не так. Как сегодня. Он ведь не знает, кто из нас кто. Вот. На свидание по очереди нужно ходить. Потом рассказывать, о чём говорили, что делали. Чтобы не попасть в неловкое положение. В остальном у каждой своя любовь. Другая и разная. И всем хорошо.

— Ты сумасшедшая. Разве так можно! Это же грех. 

— Предлагай другое. Хочешь, чтобы только тебя любили? А я, как же я? Тогда уж правда убей.

— Не могу я так. Не по-людски это. А если Егорка догадается? 

— Не расскажем, не догадается. Уже испробовано. Мы для него как одно целое. Он для нас  тоже. Ну, же! Давай, сестрёнка, решайся.

Секретное совещание продолжалось долго, с переменным успехом, но закончилось ничьей. Решение было принято. Вопрос о том, что когда-то признаваться придётся, отложили на потом. 

И началось…

Так они дурили Егора до тех пор, пока обе одновременно не начали округляться. Увидев их вместе, он пристально смотрел то на одну, то на другую. Обе покраснели. 

В голову парня закралась догадка, скорее сомнение. Начал Егор сопоставлять и только тогда стал примечать, что подружка у него разная. У одной шрам на внутренней стороне бедра, у другой его нет. 

Пришлось прижать обманщиц к стенке. Под давлением аргументов те вынуждены были сознаться. Егора обманули. Обе. А он, получается, многожёнец. 

И что дальше?

Дальше вопросы начала задавать мамка. Она догадалась и Егорка был вызван  для дачи показаний, и выработки неотложных мер. 

На семейным совете приняли решение: свадьбу будут играть Егор и Алевтина, поскольку она влюбилась раньше . Варька остаётся “вечной невестой”, детей будут воспитывать сообща. 

Ещё решили, что жить Егорке с обеими поочерёдно, через неделю. На том прения сторон закончились, началась подготовка к свадьбе.

Гуляли широко. Егоркина семья не из бедных. Пригласили всю деревню. 

Первая неделя после свадьбы досталась Алевтине. Та ночь далась Варе очень нелегко: ревела белугой, страдала от ревности, ещё более от зависти, что опять Алька самый лучший кусок себе оттяпала.

Дальше — как договорились. 

Позже Егор понял, что совместно сёстры хозяйствовать по-доброму не смогут – ревнивые. Решил каждой построить свой дом. 

На время уехал в Няндому, учиться на шофёра-механизатора. Вечерами помогал зодчему, реставратору старинных церквей, который в совершенстве обучил его плотницкому, столярному и слесарному мастерству. 

Теперь Бурнасый в совхозе главный механик, а после работы лучший в округе строитель и столяр. 

Сёстры родили ему двенадцать ребятишек. Все до единой девки и все бурнасы. 

Сам видел.

На рассвете мы встали из-за стола, когда закончился его необыкновенный рассказ. 

А Егорка? Герой он или преступник — решать вам.

В девять утра открыли сельсовет. Я дозвонился в совхоз. Соврал, что ЗИЛ сломался, и мы его ремонтируем. В остальном говорил правду, только она сути не меняет. 

Коля Шпякин успел с утра напиться до чёртиков, поэтому за баранку его автомобиля пришлось сесть мне, хоть и не было у меня водительского удостоверения, да и за рулём второй или третий раз оказался.

Пришлось рисковать. 

Через несколько часов мы уже стояли под погрузкой. Увязали солому, оформили документы, заправились и отправились домой. 

Обратно ехали по трассе. 

Не доехав километров двадцать до совхоза, я схватил правым колесом бровку и уехал в заснеженный кювет, скрывшись в сугробе по самую крышу. 

Разгрузили машину, потом вытянули её из снежного болота на лебёдке, благо в северных широтах всё для такого случая на машинах предусмотрено. Потом грузились обратно. 

Я довольно серьёзно повредил правое крыло. Металл мы выстучали, а краска облетела.

Пришлось заезжать в леспромхоз, уговаривать мастеров подмазать, подкрасить, чтобы скрыть факт аварии. 

В совхоз приехали ночью. Колька всё ещё спал. 

Позже выяснилось, что парень припрятал по разным местам презентованную ему самогонку, которую на остановках украдкой попивал. Оттого и оставался всю дорогу в овощном состоянии.

Я вёл машину под впечатлением. Не поездки — Егорки Бурнасы и его удивительной семьи. 

Так и не удалось мне прийти к уравновешенному мнению — как я отношусь к нему и его жёнам. 

Сумел бы я при подобных обстоятельствах оставаться счастливым и жизнерадостным? 

Жизнь порой такого накрутит, вовек не расхлебать. 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *