На что способен страх

 

В северной деревне жизнь без привычки удручающе скудная. 

Чтобы долго не рассказывать, что и как, скажу лишь, что радио и телевидение до тех мест, в которых происходили события, о которых идёт речь в этом повествовании, так и не добрались.

Естественно, что людям, живущим в российской глубинке, не до моды: что одежда, что обувь — без излишеств. Главное, чтобы удобно было носить: тепло, сухо и не жалко испачкать, потому, что дорог там нет в принципе. 

Стоит пройти дождю, как короткое путешествие даже по центральной улице становится опасным предприятием. 

Основные детали гардероба — резиновые сапоги и ватник. 

Но иногда мы выезжаем «в свет» — направляемся по разным причинам в посёлок, и тогда приходится прихорашиваться. Правда, в парадной одежде мы выглядим тоже своеобразно: возможности деревенского быта весьма ограничены.

Недавно мы отправились в вояж по магазинам за мелкой хозяйственной надобностью. 

Лизе, моей девушке с недавнего времени, в магазинной толчее неловко наступили на сапог, у которого сразу отлетел каблук и подмётка целиком. 

В сапожной мастерской нам сказали, что случай  безнадёжный. 

Печально. На новую обувь денег не хватило. Мы ещё только учились жить самостоятельно. Я, начинающий зоотехник, она — продавец-практикант. Наши зарплаты были больше похожи на пособие по безработице, чем на средства, позволяющие что-то приобретать.

Пришлось завязать сапог куском ткани и ковылять в таком непрезентабельном виде. За неимением сменной обуви, неприятность немалая.

Деньги на новые сапоги для подружки я занял, но среди недели поехать не получилось. Ждали выходной. 

Поехали оба в резиновых сапогах — не хотелось лишний раз огорчать подругу. В принципе ничего особенного — никто и внимания не обратил. Во всяком случае косых взглядов я не видел.

Переполненный до отказа проходящий мимо деревни автобус пришёл с опозданием. Мы с трудом втиснулись на заднюю площадку ПАЗика и подпрыгивали всю дорогу на каждой кочке. На севере нет дорог, только направления движения.

Мы с Лизой тряслись в ужасно неудобных позах, время от времени врезались в низкий потолок салона, хотя росту оба невысокого. 

Лицом к нам впритирку стояла худенькая рыжая девчонка лет пятнадцати-семнадцати.

Огненная грива распущенных волос рассыпалась по её плечам чуть не до пояса. Белоснежная кожа, усеянная сплошь конопухами, пухлые детские губки и настороженный отчего-то  взгляд. 

Ребёнок как-то странно жмётся к нам с Лизой. Возможно, в тесноте так кажется, но притирается настолько плотно, что я чувствую её тепло и запах. 

Ничего, потерпим. Привычные уже. Наверно упасть боится, хотя в такой давке упасть проблематично.

Девочка нервничает, маневрирует, пытается встать к нам за спину . 

Через время я начинаю понимать, почему: два мужика за её спиной кажется рукоблудят.

Присмотрелся внимательно к этим попутчикам: мрачные. Удивительно неприятные  субъекты однозначно и явно из породы сидельцев. На всех пальцах наколки с перстнями, блестящие фиксы, наглый самоуверенный взгляд. 

У одного из них рваный шрам через всю щеку, у другого отсутствует нижняя часть уха. Оба на голову выше девчонки, хотя та нормального для её лет роста. 

Придурки гогочут, отпускают шёпотом в адрес соседки скабрезности и нахально лапают девичье тело, вызывая у той безотчетный страх и конвульсии. 

Ребёнок молча, взглядом, просит взять её под защиту, но все вокруг молчат. Как воды в рот набрали. Взгляд отворачивают, дышат и то через раз. 

Страшно. 

Медленно отодвигаю девочку за свою спину. 

Один из молодчиков нагло хватает её за руку,  тянет к себе, улыбаясь во весь фиксатый рот, — куда от кавалеров, рыжуха? Наша ты теперь. С нами и сойдёшь. 

— Сиськи-то у тебя имеются? — Шипит второй, пытаясь притянуть девочку к себе. — В принципе без разницы, лишь бы дырки не заросли, да Пьеро? 

— Давненько мы свежатинки не едали, соскучились по женской ласке. Это хорошо, что боишься, сговорчивей будешь. 

— А ты, фраерок, — обращаются ко мне, — не лезь, если жить хочешь. Твоё дело — сторона. За своей тёлкой смотри, а то мы и её в гости пригласим. У нас потенциал накопился — на месяц хватит. 

— Зовут-то тебя как, маруха? — Уже не стесняясь, говорит тот, кого назвали Пьеро. — Не Алёна, случаем? У меня до зоны Алёнушка была, знатная шалава, ненасытная, узкая во всех щелях, горячая, юркая. Какой у нас с ней кардебалет был. 

— Да ты зенками-то не лупай, а то неровён час в один из них заточка прилетит, — обращается ко мне. — Шучу! Я парень весёлый. Мне бы поржать. Отвернись, сказал.

— Так не услышал я твоего имени, прошмандовка. Ещё раз спрошу, не ответишь — пожалеешь. Итак, слушаю…

— Ирина, — заикаясь и дрожа всем телом, прошептала девочка.

— Громче! 

— Ира.

— То-то. учить вас, блядей, надо. Ничего, обломаем.

Лиза начала нетерпеливо дёргать меня за руку, чувствуя горячее. Её лицо налилось кровью и страхом, глаза округлились. 

Публика безмолвствует. Сидельцы уже не таятся, почувствовали, увидели сковавший людей страх. Воздух наполнен сгустками чёрной энергии. 

Шрам, это у которого щека разрублена, нахально, цинично расстёгивает верхнюю пуговицы на пальто пигалицы и запускает ей запазуху татуированную пятерню. 

Ирина еле слышно пищит, закрыв глаза, сжавшись в комок. Лицо девочки искажено,  парализовано ужасом.

— А чё, нормальные сиськи. Можно сказать любимый размер. Нас двое, рассосём на пару размеров. Не боись, жить будешь. Недельку поиграем и отпустим. Да, Пьеро?

Тот довольно осклабился в щербатой улыбке, больше похожей на оскал и загоготал.

— Чур, я первый. Люблю распечатывать. Тебе, подруга, понравится. У меня на головке шаров — семь штук. Для тебя старался, родная, чтобы удовольствие получила на полную катушку. Не пожалеешь. Да не млей ты. Сначала все не хотят. Потом понравится — за уши не оттащишь.

Урки, почувствовав силу и безнаказанность, начали наглеть, не стесняясь никого и ничего. 

У меня поджилки дрожат и трясутся,  по телу ползут полчища мурашек, голова раскалывается и тошнота подступает. В ушах зудящий шум и никаких мыслей, кроме желания, чтобы это всё оказалось иллюзией, а не реальностью.

Девушку жалко — не передать. Представляю, что происходит с ней, если у меня начинается паника.

На каком-то очередном бесцеремонном коленце обнаглевшей в конец парочки меня переклинило: страх за Иришку пересилил ужас, сковавший липкими оковами, заставил влезть между Шрамом и девушкой. 

Пьеро, вытащив, словно ниоткуда, ловко прижал к моему глазу заточку, ощерившись, теперь уже реально угрожая. 

Шрам ударил меня коленом в пах, но промазал. Пьеро отдёрнул нож, боясь видимо применить его прямо в автобусе. 

Кто его знает, чем он руководствовался, но убрал лезвие и замешкался, а я, больше с испуга, чем от храбрости, врезал ему головой в нос. 

Пьеро заверещал, схватившись за лицо свободной рукой, хрустнуло-то прилично, хорошо слышно было. 

Шрам пытается дотянуться до меня, однако теснота мешает сделать это быстро. 

Женщин моментально прорвало: они начали голосить, требуя мужиков вмешаться, а водителя остановить автобус. 

Лиза тем временем, увидев  расклад сил не в мою пользу, да ещё нож, вцепилась зубами в запястье руки Пьеро, ту, в которой была заточка. 

Бандюган заорал, выронил оружие. Кто-то ногой оттолкнул страшный предмет подальше. Кровища из носа урки хлещет фонтаном, ему не до сопротивления. 

Шрам, не сумев врезать, натянул шапку на глаза Лизе и ударил её, хлестко, больно,  чувствительно. 

Моя подруга намеренно, либо нет, попала коленом в самое чувствительное место одичавшего придурка. Но самое главное — автобус остановился.

Мужики начали заворачивать Пьеро руки и выталкивать второго. 

Агрессивность сидельцев моментально улетучилась. Шрам кубарем со ступенек улетел в лужу, вскочил и рысью ретировался, оставив истекающего кровью напарника, которого скрутили, уложив мордой в пол. 

Весь автобус гудит, как перегруженный трансформатор, пересказывая события последнего часа. Люди немного расслабились, но успокоиться не выходит: слишком большое напряжение накопилось за минуты террора. 

Водитель направил автобус прямиком в милицию, куда и сдали хулигана, который верещал и ныл, забыв моментально про свою крутость. 

Дружка своего он тоже сдал, хотя его и так бы нашли — слишком заметный след в виде рваного шрама выдал его с головой.

Всё это время Ирина ни на шаг не отходила от Лизы, пострадавшей, как та считала, за неё.

У  моей подружки, получившей чувствительный удар чуть выше переносицы, заплыл полностью один глаз и светился сизой радугой другой. Держится она стоически, но когда я предложил поехать в травмотологию, разревелась не на шутку: очень уж Лиза уколов боится. 

Теперь вспоминать об этом инциденте будет до конца моих дней. Ну не мог я смотреть спокойно, как на моих глазах, практически публично, насилуют малолетку. А в драку полез, покорившись инстинкту самосохранения, импульсивно, можно сказать непроизвольно, более того, защищаясь от возможного удара соперника. 

Думаю, мне просто повезло. Впрочем, девчонке повезло больше: кто знает, куда занесла бы её в итоге встреча с великовозрастными головорезами, не окажись рядом пугливого мальчишки, поднявшего волну. 

Когда Ирина рыдала у меня на плече, прижавшись щупленьким детским тельцем, Лиза с негодованием и укором, безмерно ревнуя, наблюдала за нами. Она — моя спасительница. 

Кто знает, на что были способны эти безмозглые существа. А вдруг, правда выкололи бы мне без сожаления глаз? 

Как стремительно и безрассудно вступилась она за меня, готовая, рискуя собой, спасти своего любимого.

Прошло уже пара часов после драки, а дрожь в коленках не прекращалась. Теперь меня колотило основательно: дошло, наконец, что рисковал я практически жизнью. И не только своей, но и Лизкиной. 

Моя Лизавета. Ну, как не любить такую? Мы теперь крепко повязаны. И с Иринкой мы теперь в доску свои. А сапоги так не купили — не до них было. 

Пришлось звонить директору в совхоз, просить прислать за нами машину. Всё я не мог ему рассказать, сообщил, что на нас напали хулиганы. Вмилиции подтвердили, я ведь с их телефона разговаривал.

Ира сбегала в аптеку, купила бодягу, какой-то крем, бинты, вату и колдовала над Лизиными

травмами, пока за нами не приехали. 

Ей и правда оказалось пятнадцать лет. Совсем ребёнок. И надо же было такому случиться.

Медичка в совхозе выписала подруге больничный. Уколы назначать не стала, памятуя о произошедшем не так давно инциденте, когда от вида шприца пылающая от температуры и лихорадки Лиза устроила форменный погром. Тогда досталось и мне и врачу. 

Лиза неделю сидела дома,  читала лёжа одним заплывшим глазом. 

В свободное время мы предавались абсолютному разврату. 

Это была замечательная неделя, если не считать ежедневной выволочки, за мою инициативу, — ещё раз полезешь не в своё дело — пеняй на себя, расстанемся. 

Врёт ведь. Куда она без меня теперь? А я без неё и вовсе потеряюсь — кто тогда станет защищать меня от бандитов. 

Вон их сколько развелось. 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *