Ну что, будем целоваться то?

Даже вернее сказать, что это не женщина висит, а холст. А вот на холсте то как раз лежит раздетая женщина. Лежит и улыбается игриво!

Снизу на табличке надпись: художник Рембрандт. Даная.

Подошёл поближе мужичок, чтобы повнимательнее рассмотреть, что там у неё, да как… Больно уж название у картины соблазнительное, да и сама она, если честно, будто бы говорит: 

«Милый мой, тебе дана я! 

Подходи же поскорей! 

Заскучала тут одна я. 

Пусть родится наш Персей!»

И хотя мужичку было совершенно непонятно, при чём тут какой-то там Персей, подойти он поспешил! Стоит — глазами хлопает… А Даная тут, возьми, да подмигни!

Засмущался мужичок, посмотрел по сторонам, а в Эрмитаже то кроме него и людей не видно! 

— Хочешь познакомиться со мной ещё поближе? — смеётся тут Даная.

— А как? — спрашивает мужичок. — В картину что ли к тебе влезть?

— Да нет, — машет рукой Даная. — На площадь ночью приходи. Я тебя там ждать буду!

Обрадовался мужичок, дождался вечера, пришёл на площадь. Стоит — ждёт. А ночи то в Санкт-Петербурге белые. Часы идут, но и после полуночи всё также светло, как вечером.

Отчаялся уже совсем, но тут…

— Привет! — слышит из-за спины. — Пришёл, касатик!

Оборачивается… Мать честная! Перед ним не Даная, а мумия какая-то! Призрак Данаи одним словом! 

— Ёлки-моталки! — выругался мужичок. — Это, что ж с тобою стало, родимая? Висела, понимаешь, такая симпатичная, а тут…

— Что же ты хочешь, касатик! — усмехается «мумия». — Сам посчитай, триста восемьдесят лет на днях стукнуло!.. 

— Триста восемьдесят! — покачал головой мужичок. 

— Ага! Это с тех пор, как меня художник тот изобразил. А до него то я ещё сколько веков в подземелье томилась, куда меня параноик один заточил! Ох-ох-ох, и вспомнить страшно!.. Ну что, будем целоваться то?

Напугался мужичок, давай по сторонам озираться. А на площади и нет никого в это время.

Обняла его тут «мумия» руками ледяными… 

— Елки-моталки! — вскричал мужичок испуганно.

И тут… Смотрит — бежит по площади тень самого Рембрандта!

— Ах, ты… развратница! — кричит Рембрандт на Данаю. — Это скольких же ты уже мужичков погубила! Скольких в дурдом из-за тебя заточили! Знал бы заранее, нарисовал бы тебя одетую! 

Отпустила тут Даная мужичка и давай на Рембрандта кричать:

— Так, кто ж тебя просил голой меня изображать?! Думаешь, так мне весело лежать принародно в обнажённом виде?!

А тут и муж Данаи заявился из ниоткуда! Не сам, конечно, а в призрачном состоянии.

— Пусть мы в то время, — говорит, — которое на холсте изображено, и не были ещё расписаны, а когда поженились она уже была матерью не моего ребёнка, но тебя, Малевич ты этакий, я давно поджидал!

Накинулся муж Данаи на Рембрандта и завязалась между ними драка!

— Да не твоя это жена, а моя! — орёт художник. — И ребёнок у неё не от Зевса, а от меня!

Даная опять к мужичку:

— Идём, — улыбается. — В Неве искупаемся, а то жарко тут больно стало!  

И за руку мужичка хватает. Но вдруг…

— Я вам сейчас так искупаюсь! — слышит мужичок знакомый до боли голос. — Значит, стоило родной жене ненадолго отвернуться, а муженёк её тут же на какую-то лахудру променял?!

— Познакомься, милая, — отвечает мужичок своей жене. — Это тётя Даная.

— Какая я тебе тётя?! — обиделась мать Персея. — Тоже мне, племянничек нашёлся!.. Эй, мужчины, — крикнула она дерущимся. — Идёмте домой, хватит тут выпендриваться! 

И ушли куда-то. 

А мужичку ещё долго пришлось объяснять жёнушке, что всё это было просто-напросто совместной галлюцинацией, какие часто случаются с туристами в Санкт-Петербурге из-за белых ночей.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *